Качинец

На какой станции он вошёл я не помню. И это объясняется просто: я уже спал. Познакомились мы за утренним чаем. Мне наскучили ехать более десяти часов в одиночестве или в обществе некомпанейских пассажиров. А весь вид нового пассажира располагал к беседе. Ни для кого не секрет, что в вагоне поезда разговор начинается с какого-нибудь пустяка. Так получилось и у нас. Поезд шёл по степи. Я пытался войти в роль сельского жителя и заговорил о хлебах, что простирались за окном вагона. Они стояли высокие, с налитыми колосьями, радуя взор пассажиров своей естественной красотой. Я посетовал, что такой богатый урожай необходимо убрать по быстрей, а не то, не дай бог, дожди зарядят, и тогда проблем не оберешься. Он меня слушал, рассеяно, хотя на вопросы старался отвечать живо. Нельзя сказать, что он был немногословен, но видно выбранная мною тема не заинтересовала его. Какая-то скованность в движениях, непроницаемость лица или, скорее, внутренняя сосредоточенность, отражалась и в его речи. Я уже и нее знал, как продолжить разговор дальше, как вдруг попутчик заговорил сам.

Он только, что демобилизовался и ехал домой к родителям. Может для людей, не служивших в армии начало его рассказа не показалось бы странным. Но для меня знавшего, что демобилизация проходит в мае-июне и ноябре-декабре – сказанное выглядело не правдоподобным, и я задал ему вопрос. Видно было, что этот вопрос ему задавали не раз и он, усмехнувшись, показал на свои погоны. «Я списан подчистую из лётного училища. Вот такие, брат, дела », - расшифровал он свой жест. Я сразу же подумал, что поступил опрометчиво, начав этот разговор. И, боясь причинить человеку боль, просто замолчал. Но, видно, ему хотелось излить кому-то накипевшее и так долго носимое в душе, что он продолжил разговор.

Время от времени он поправлял свой чуб, спадавший ему на лоб, застенчиво улыбаясь при этом. Лицо его понемногу оживилось, из восковато-желтого становилось розовым, на лбу то собирались, то разбегались ранние морщинки. Его взгляд говорил о незаурядности ума, да и само построение рассказа свидетельствовало о том, что передо мной личность весьма неординарная.

Наверное, настало время, и назвать имя моего собеседника – Ваня Ребрин. Хотя он больше привык к тому, когда его называли курсант Ребрин. Так ещё недавно он числился в Краснознамённом Качинском высшим военном авиационном училище лётчиков имени А.Мясникова. Пересказывать его рассказ мне будет удобней от первого лица, поставив как бы себя на место нашего героя. А читатель пусть простит мне такую вольность. И так исповедь моего попутчика в лицах.

От самого Волгограда мы всей авиационной эскадрильей занимали почти весь вагон пассажирского поезда, мчащего нас к новому месту учёбы. Разговор и громкий смех не давал двум-трём пассажирам, не принадлежащим к лётной когорте заснуть, хотя вечер и клонился уже к ночи. До станции назначения со странным названием Петров Вал осталось несколько часов пути. Большая часть курсантов, не успев, видно, за отпуск наполнит «до нельзя» желудок спиртным, пыталась наверстать упущенное за время поездки. Я всегда сторонился таких лихих мероприятий, не делавших чести будущему офицеру. Бутылка дешёвого портвейна в случайной компании и честь мундира защитника Отечества – всё это как-то не очень укладывалось в моём сознании. Воспитанный в строгих национальных традициях я не понимал этой кабацкой удали, залихватской бравады.

Я дремал на своей полке, не очень-то прислушиваясь к вагонному веселью. Соседи по купе курсанты Валера Ведерников, Вася Чередник и зам.комвзвода Лисичёнок наперебой рассказывали друг другу об проведённом отпуске. Вообще состояние грусти и какой-то отрешенности от реалий ежеминутных событий моё нормальное состояние. Это состояние напоминает чуткий сон, когда в любую минуту можно проснуться, но сновидения, посетившие тебя, помнишь как при продолжительном и спокойном сне.

Говорят, что профессия военного лётчика – это романтическая стезя, где всегда есть место подвигу, окутанная ореолом славы. Может быть. Французский писатель и лётчик Сент-Экзюпери утверждал, что летчики – это золотой фонд нации. Хотя у меня по этому поводу до сих пор ещё не сформировалось своего мнения. Но можно себе представить, что произошло бы, если каждый ревностный приверженец своей профессии начал бы утверждать подобное вся и всюду.

Между тем наш поезд выбился из расписания и начал безбожно опаздывать. По всем моим подсчетам в Петров Вал мы должны были приехать часов в 5-6 вечера, но было уже 20, а колёса всё отстукивали и отстукивали километры пути. За окном вагона догорала заря. Наверное, подобное можно увидеть только в степи. Солнце уходило за горизонт меж двух кучевых облаков, как-то странно затеняя их и создавая вокруг них желто-розовый ореол. Довольно необычное состояние испытываешь в дороге, удобно расположившись на мягкой вагонной полке под мерный стук колёс. С одной стороны какая-то ностальгия по привычному месту жительства, учебы, с другой – не осознанное желание чего-то необычного, стремление к перемене мест, трепет перед встречей с новым, не изведанным, куда везут тебя колеса.

Несмотря на весь трагизм кочевой жизни военных, я постепенно входил во вкус. За три с лишним года, сначала срочной службы в армии, а, затем, и учебы в лётном училище, я привык к переездам с одного места на другое, с одного аэродрома на следующий. Порой ловил себя на мысли, что многомесячное пребывание на одном из них, сначала утомляло, а затем, просто раздражало. Нельзя сказать, что я болезненно реагировал на вечно неустроенный быт авиагарнизонов, какую-то задержку своего интеллектуального развития, угнетения своих высших духовных потребностей доминантой коммунистического пресса, чуждой мне идеологии оккупационной власти. Нет, скорее на отсутствие какой-то динамики в жизни, навеянной мальчишескими представлениями о профессии военного лётчика. А повседневная жизнь курсанта лётного училища становилась для меня рутиной, угнетала обыденность казарменного бытия. И тогда учеба становилась обязанностью, служба – бременем, образ благородного офицера мерк, и только полёты как-то скрашивали и смягчали моё не простое душевное состояние.

Из блуждания по своему внутреннему миру меня вывел голос проводницы нашего вагона: «Товарищи курсанты, вам выходить, подъезжаем к станции Петров Вал». По обыденной привычке пассажира взглянул в окно. Темноту ночи за окном разгонял свет от горящего в степи газового факела. В стороне от него бросались в глаза неясными очертаниями нефтяные вышки. Гомон в вагоне усиливался. Пьяная курсантская братия просыпалась, с грохотом доставая свои вещи. Пораженные увиденным за окном, одни курсанты выражали восторг, другие безразлично собирали вещи, большинство же путешественников имели заспанные лица и с трудом понимали, что происходит. Я взял свой лёгкий чемодан (лишних вещей никогда с собой не брал, обходился минимум) и стал пробираться к выходу. Станционная платформа была почти безлюдна. Шумной толпою мы сгрудились вокруг старшины авиаэскадрильи, как вдруг чей-то спор в стороне привлёк всеобщее внимание. Трое-четверо наиболее «весёлых» курсантов в лице Федоренко, Смирнова и Коханюка стояли, размахивая кулаками перед лицом человека, одетого в демисезонную лётную куртку. Весь его вид говорил о его мирной, земной профессии.

Наиболее возбудимая часть курсантов присоединилась к этой четвёрке. Страсти разгорались. Уже целая группа людей одетых, как ни странно, идентично противостояла толпе подвыпивших курсантов. Трудно сказать, чем бы всё это закончилось, если бы не возглас, бежавшего в сторону драки военного в форме майора ВВС: «Товарищи курсанты, прекратите пререкания с офицерами – это ваши командиры звеньев!» Вряд ли бы этот окрик отрезвил распоясавшихся «воздушных ассов», не прозвучав команда замкомвзвода Лисичёнка : «В две шеренги становись!» Поведенческий стереотип, выработанный за эти два года, сыграл свою роль, и курсанты медленно начали строиться. Майор ВВС и группа людей в лётных куртках тоже сгруппировались вместе, ожидая исход событий. Мне и не только, пришла совершенно трезвая мысль, что эти люди на гражданских лиц как-то не очень похожи. Что-то неуловимое военное или, скорее, «летчицкое» чувствовалось в их движениях, манере носить одежду, вести себя. Абсурдность своего поведения большинство любителей помахать кулаками поняли сразу же, и воцарилась гнетущая обстановка, которую разрядил командирский голос старшины.

Бесформенная толпа постепенно упорядочилась до двух шеренг. Разряжая обстановку подъехали автобус и грузовая машина с крытым тентом. Началась посадка в автомобили. Нерешительность наших командиров забавляло курсантов и давало повод по- ёрничать по поводу происшествия на платформе. Машины тронулись. Оказалось, что полк базируется на аэродроме, расположенном на удалении шести километров от Петров Вала, в местечке с поэтичным названием Лебяжье. Но, первые же минуты пребывания в полку вернули нас в привычную армейскую среду, с жестковатым казарменным бытом.

Автомобили въехали в авиагородок. Сонные, с трудом понимая, что происходит, а шёл третий час ночи, мы вылезали из автотранспорта. К своему удивлению мы оказались сразу же в плотном кольце автоматчиков роты охраны. Связываться с «горячими парнями» из Узбекистана и Азербайджана не кому не хотелось. Их внешний вид с автоматами на- изготовку и примкнутыми штыками ничего хорошего не предвещал. Смешки сразу же прекратились. Прозвучала команда и наиболее рьяных «бузодёров» из курсантов, таких как Федоренко, Соларев, Коханюк и Смирнов отделили от толпы, и повели на гауптвахту. В толпе поднялся ропот. Даже флегматичный курсант Ковальчук и то выразил поддержку анархической братии 2 авиаэскадрильи. Правда, протест бы уже не столь устрашающий, как ещё недавно на станции. Просто курсанты хотели продемонстрировать, что они своих просто так не сдают. Четверо нарушителей дисциплины в сопровождении дежурного по части и солдат роты охраны удалились.

Оставшаяся часть курсантов, кое-как построившись, в сопровождении новых командиров двинулась в сторону курсантской гостиницы. Ещё как-то надо было провести остаток ночи в незнакомом городке, в неведомом помещении. 4 авиагруппа в составе Сергея Есенина, Ромуальдоса Урбы и меня разместилась в отдельной комнате. Я по привычке поставил на свою тумбочку фото Александра Антонова, курсанта нашей лётной группы, которого списали с лётной работы ещё на первом курсе. Это, чтобы хотя бы визуально мы оставались вместе. Санёк Антонов был своеобразным парнём, но мне его по-доброму было жаль. Хотелось верить, что все приключения на этом уже закончились. На другой день знакомство с полком началось с общего построения, где новые командиры не преминули сразу же сделать замечание по форме одежды своим новым подчиненным. И было за что: приехало большинство «асов» в полк в довольно фривольном виде.

Учебный день включал в себя не только занятия в аудиториях, но и посещение аэродрома и «экскурсию» по авиагородку. Впервые оказалась приличной баня, да и регламентация занятий и самостоятельной подготовки отличались от жизни и учебы в Волгограде. Некий налёт относительной свободы витал над учебными классами и проживанием в гостинице. Мы постепенно вживались в новую обстановку, перестраивая свою жизнь на новый лад.

В п. Лебяжьем нам предстояло прожить почти три месяца. Учеба чередовалась с наземной подготовкой на аэродроме, свободное время коротали, кто как мог. Были и из ряда вон развлечения. Курсант Шумигай нажил проблемы со сном. Ночью он развлекался, подсовывая под нос разбуженным курсантам символ американского праздника «Хелуим» - маску из тыквы, с зажженной внутри свечёй, днём – откровенно спал на лекциях и, даже, в строю. Перед командирами, оправдывая своё поведение сдвигом по времени, мол, перепутал день с ночью, он божился, что необходимо пройти врачебное обследование и лечение в госпитале в Волгограде и всё пройдёт. Мы то знали, что в Волгограде у него просто осталась девушка. А направят на обследование в Волгоград, Шумигай лишний раз увидится с любимой – и конец все причудам.

Были и довольно неприятные моменты во время нахождения в п.Лебяжьем. Лётчики полка, курсанты 4-го курса проводили прыжки в один из дней. Почему-то вместе с ними, а большинство летчиков и курсантов без особого интереса участвовали в этом мероприятии, в прыжках принимал участие техник одного из технических подразделений полка. Во время прыжка у этого техника не раскрылся основной парашют, а запасной он раскрыть не смог, находясь в стрессовом состоянии. Беспорядочно падая с высоты выброски, он до самой земли безбожно матерился, проклиная, вся и всех. От полученных ранений он скончался на месте. Мы во время прыжков не присутствовали, но информация до нас дошла быстро, хотя происшествие и старались скрыть. В нашей эскадрилье настроения всем этот случай не прибавил. Хотя на этом череда происшествий в полку не закончилась. В один из лётных дней (была осень 1976 года) у курсанта 4-го курса после отрыва самолёта от полосы произошла остановка двигателя. С такой высоты произвести катапультирование с самолёта МиГ-21 просто не возможно и курсант погиб. Нам же предстояло осваивать именно этот самолёт. А лишняя авиакатастрофа с курсантом на аэродроме своего полка не настраивала на оптимистический лад. Да и предстоящий перегон самолётов МиГ-21 на аэродром в Михайловку курсантами, хотя и с инструкторами на борту, представлялся нам проблематичным. Комиссия, работавшая по последствиям авиакатастрофы самолета МиГ-21, конечно, разобралась в причинах, но нам от этого легче не стало. Курсант был виноват или заводской брак ( попала металлическая стружка в топливный насос как определила комиссия) нас это интересовало в последнюю очередь. Очевидно, было одно: лётная профессия далеко не безопасна, а авиатехника в полку оставляет желать лучшего. Всем россказням политработников, что всё советское - значит лучшее, пришёл конец. Средства спасения самолёта МиГ-21 не вызывали с того дня у нас никакого доверия.

Как было и при освоении учебного самолета Л-29. Если бы возникла аварийная ситуация, каждый бы курсант думал лишь о том где самолёт посадить и не одной мысли о катапультировании ( попытка катапультирования с Л-29 - верная смерть). Так и при освоении самолёта МиГ-21, в аварийной ситуации все бы искали способ посадить самолёт, пусть и на «брюхо». Правда, до такой ситуации в нашей эскадрилье дело ещё не дошло.

Вообще об освоении учебного самолёта Л-29 у меня остались приятные воспоминания. И не потому, что за экзаменационный полёт на Л-29 на втором курсе ККВАУЛ я получил оценку «отлично». Хотя и экзаменатор у меня попался привередливый – командир 1-ой авиаэскадрильи подполковник Севцов. Нет, просто в те годы романтическое восприятие профессии застилало сермяжную правду жизни. Хотя тот полёт до сих пор стоит у меня перед глазами. Когда я увидел в плановой таблице, что экзамен за обучение на самолёте Л-29 буду сдавать не просто чужому лётчику, а командиру конкурирующей авиаэскадрильи, то волнение просто переполнило меня. Курсанты 2-ой авиаэскадрильи с пониманием смотрели на меня когда, я шёл на закланье.

Взлёт я произвёл обычно, маршрут построил достаточно профессионально, подполковник Севцов ни каких замечаний мне не делал. «Подсуропил» мне свой же руководитель полетов подполковник Линник, отправив меня в 5-у зону пилотажа. Но на Морозовском аэродроме было всего четыре зоны пилотажа! Даже в том возрасте у меня не было проблем с юмором. Но не да такой же степени. У меня было около 5-ти минут на размышление. Я не думаю, что руководитель полётов специально создал мне на экзамене стрессовую ситуацию. Просто для лётчиков Морозовского полка разницы между аэродромами Морозовск и Тацинский никакой, а для курсанта 2-го курса даже с налётом 120 часов лишние 40 км уже проблема.

Сначала я подумал, что руководитель полётов направляет меня в зону, где готовились летчики-спортсмены полка, хотя я там никогда не пилотировал и ориентиры с трудом представлял. Потом вспомнил один из рассказов своего летчика-инструктора, когда он называл первую зону пилотажа аэродрома Тацинский – 5-ой зоной, куда посылали на пилотаж обычно лётчиков-инструкторов, если зоны пилотажа аэродрома Морозовск были заняты. В таких случаях обычно пытались любыми способами выполнить план налёта для курсантов и лётчиков полка. Почему именно я попал под раздачу слонов, я до сих пор не понимаю: в то время на нашем аэродроме еще были свободныё зоны для пилотажа. Моей глупости ещё не было предела, но я ответил руководителю полетов: «Понял»,- и полетел в сторону аэродрома Тацинский. Именно в сторону, так как курса полёта на аэродром я просто не знал. Хорошо, что эшелон полёта был невысокий. Я сориентировался по железной дороге Морозовск-Тацинский и вышел на аэродром. Проверяющий за всё это время не проронил ни слова. У меня в запасе было ещё несколько минут, чтобы вспомнить курс и время полёта в первую зону пилотажа аэродрома Тацинский, куда я не летал уже более года. Но в этот день мне повезло: я с первого раза вспомнил хотя бы ориентиры в 1-ой пилотажной зоне аэродрома Тацинский и даже удержался в ней во время пилотажа. На моё удивление «открутил» весь пилотаж я без сучка и задоринки, что ни руководитель полетов, ни служба контроля не загоняли меня в зону. Дело за малым: надо было возвратиться на аэродром в Морозовск. Я его, конечно, с высоты 3 500 метров хорошо видел. Но заходить на аэродром я должен согласно задаче КУЛП, а не по собственному усмотрению. И заходить на аэродром посадки я должен «под шторкой». Упражнение, в общем, не сложное, но учили меня заходить на посадку совершенно по другой схеме, с другого расстояния. Я же имел лишние 40 км. А проверяющий сохранял полное молчание.

Я задёрнул шторку и начал доворот на курс посадочной глиссады. Как я вышел на дальний привод аэродрома на заданной высоте и скорости одному богу известно. Какую я изобразил глиссаду снижения подполковнику Севцову еще ни разу в жизни не пришлось видывал. Но снижение и посадку я произвел на «отлично» о чем и засвидетельствовал проверяющий. С лётной книжкой, где проверяющий поставил мне оценки экзамена, я поторопился к лётчику-инструктору лейтенанту Алмаеву. Тот был просто ни жив, ни мёртв и не очень то верил в произошедшее. Со всех сторон ко мне бежали друзья и сокурсники, радуясь моему успеху. Особенно рады моей победе были мои друзья Валера Ведерников и Вася Чередник, да и курсанты моей группы Сергей Есенин и Ромка Урба не преминули меня поздравить. Никто и не скрывал, что на экзаменах шло негласное соревнование между курсантами 1-ой и 2-ой авиаэскадрилий, а, значит, между лётчиками-инструкторами за новые должности, звания и назначения. Но в объективности и принципиальности, проверяющих никто не сомневался. Время такое было.

Наша жизнь в п. Лебяжьем шла своим чередом. Близилось время зимней экзаменационной сессии, Праздников и заметных мероприятий за всё прожитое время ни каких не было, кроме Нового Года с его неизменным атрибутом в виде кинокомедии «Иронии судьбы», поэтому и вспомнить особенно нечего. Всё было буднично размеренно и предсказуемо. Вряд ли кто не волновался перед этой сессией. Ту обстановку, что создало нам командование полка, все воспринимали с тревогой, не зная какой сюрприз, ещё приготовят нам отцы-командиры. Да и перспектива остаться на зимние каникулы в Лебяжьем никого не устраивала. Всем хотелось хотя бы две недели отдохнуть перед началом полётов.

Технику предстояло осваивать новую, более сложную, на полевом аэродроме, где учебной базы практически не было. Экзамены, экзамены… Этим всё сказано. На удивление я довольно таки успешно сдал зимнюю сессию и с облегчением уехал на каникулы домой. Домашние, в особенности дед, с нетерпением ожидали приезд военного студента. Мой дед Иван Павлович – донской казак, единственный человек, который одобрял мой жизненный выбор. Ему, участнику кровавых событий на Дону, солдату Второй мировой войны, узнику фашистских и сталинских лагерей, хотелось видеть в моём лице достойного защитника своего народа. Моё общение с дедом и заложило основу формирования национального самосознания, своей этнической идентичности. Моя бабушка, урождённая Анна Захаровна Гвоздкова, родная сестра Прокофия Захаровича Гвоздкова, дважды Героя социалистического труда, легендарного директора МТС, бюст, которого стоит в хуторе Деминский Новоаннинского района Волгоградской области, всегда подсмеивалась над моим дедом, когда летом он выходил во двор, услышав гул реактивного самолёта, утверждая, что это именно его внук летит на пилотаж в зону, расположенную рядом с г.Новоаннинским.

Другой дед Никифор Иванович Ребрин не дождался моего появления на свет: его следы затерялись ещё в конце 1930-х годов на Севере, в сталинских лагерях. И только бабушка со стороны матери – Евдокия Мироновна Ребрина, урождённая Плешакова, успела понянчить меня до 1961 года. Мои родители Пётр Иванович и Татьяна Никифоровна с тревогой следили за моими успехами на лётном поприще. Хотя осознание того, что их сын учится в знаменитом Качинском лётном училище, скрашивало их опасения и вселяло надежду на лучшее будущее.
Каникулы пролетели быстро, что я и не понял: толи отдохнул, толи нет. В конце марта 1977 года мы должны были перелететь из п.Лебяжьего на аэродром г.Михайловки. Мой лётчик-инструктор ст. лейтенант Елькин оказался заместителем парторга авиаэскадрильи, я к тому времени был уже секретарём комсомольской организации авиаэскадрильи, и командование полка решило, что коммунисты и комсомольцы должны показать пример всем курсантам. Мне предстояло вместе с Ромкой Урбой перегнать пару МиГ-21У из п.Лебяжьего в г.Михайловку. Естественно, что лётчики-инструктора должны твёрдой рукой направлять наши действия, но ещё лежал снег, а до Михайловки даже по прямой более 200 км. В марте облачность опускается и до 150-200 метров, нам же предстояло лететь сквозь трассы пассажирских самолетов, снижающихся на подлёте к Волгограду. В общем, для курсанта впервые пилотирующего самолёт МиГ-21 такой перелёт был достаточно сложным. Предстояло лететь за облаками, по приборам (назовите мне хотя бы одного лётчика-истребителя изъявившего большое желание лететь по приборам хотя бы полчаса!) на незнакомый аэродром, да и произвести на него посадку.

День, как говорится, не задался сразу. На аэродроме вокруг самолётов суетились техники. Четыре снегоуборочные машины убирали взлётную полосу от снега. Я ещё на предполётной подготовке наделся, что метеоролог отменит полёты: ведь все курсанты летели, как люди, на транспортном самолете, и лишь мы с Урбой должны были гнать «спарки» в Михайловку. Но злой рок преследовал меня в тот день до конца. Скряга- техник заставил меня снять тёплую лётную куртку ( во избежание случайного выключения тумблеров «Выпуск шасси», «Выпуск закрылков») и я сел в кабину самолёта в одном свитере и теплых брюках –«гидрачах». Пошёл снег, усилился ветер, на аэродроме началась позёмка.

Март – это, конечно, начало весны, но в тот год снега хватало. На взлёте я даже и не трогал ручку управления. Свято веря в утверждение моего лётчик-инструктора, что надо лишь слегка касаться управления самолёта, если ты ещё ничего не можешь, а когда хочешь, то «поджилки» трясутся. Набрав эшелон, мой лётчик-инструктор передал мне управление самолётом, посетовав на то, что пассажиров в полёт он не брал. Я молча проглотил обиду. Весь полёт ежеминутно пеленговал себя, чтобы точно определить своё место. Ощущение, что «чемоданы» летят где-то рядом, не давали мне покоя. На дальний привод аэродрома я вышел точно. На снижении лётчик-инструктор взял управление самолетом на себя. Урбу погнали сразу же на третий разворот, мы же полетели по обычной схеме посадки. Хотя мы взлетали с Ромуальдосом Симано ( как ни как литовец!) парой, в полете, я его в облаках не видел, понимая, что он держал увеличенные интервал и дистанцию от меня. На кругу я лишь выполнял команды лётчика-инструктора по выпуску шасси и закрылков. Заходить на посадку с таким посадочным углом мне ещё не приходилось, и на предпосадочном планировании я с трудом ориентировался даже где посадочная полоса.

Ещё в полете, я услышал, как закрыли аэродром в Лебяжьем по условиям посадки. Пролетая над взлётной полосой аэродрома в Михайловке, я увидел, как снегоуборочные машины мели полосу. Всё это не предвещало ничего хорошего. Так оно и произошло. Уже после посадки мы с Ромкой( так звал только я его на русский манер) узнали, что самолёт с курсантами не вылетел. Смешно, но моя и куртка Урбы остались в транспортном самолёте. А на улице, в отличии от самолёта, мела настоящая метель. Михайловка встречала нас весьма не приветливо.

Лётчики пошли на КДП докладывать о перелёте, мы же с Ромуальдосом поплелись поближе к кухне. Главное правило советской армии – быть поближе к теплу и кухне, остальное всё приложится. Официантки, как высоких гостей, встречали нас с Урбой в столовой. Отобедав, мы решили подготовить себе ночлег пусть и в столь необычных условиях. Остальные курсанты прилетели только на другой день. Нашей эскадрилье надо было обустраиваться на новом месте, в весьма не привычных условиях. Одно дело жить в фанерных домиках летом в поселке Тацинский, а совершенно другое, в почти таких же домиках – в марте на аэродроме в Михайловке.

Вряд ли кому интересным покажется рассказ о наземной подготовке курсантов перед началом полётов. Бесконечные сдачи экзаменов и зачетов. Но и этой нервотрёпке когда-то приходит конец. И вот долгожданный день начала полётов. Всё обыденно, даже вспомнить не о чем. В один из полётных дней к нам на аэродром приехал первый секретарь Михайловского райкома КПСС Моисей Розенкрейцер посмотреть, как проходят полёты и обучение курсантов лётному мастерству. Был он мужчиной рослым, крепкого телосложения и поэтому с юмором воспринимал щупленьких курсантов 3-го курса, пилотирующих столь грозные машины. Попросил у заместителя командира полка разрешение совершить полёт по кругу с инструктором на самолёте МиГ-21У. К нашему удивлению тот разрешил. Все курсанты просто дар речи потеряли, предвкушая увиденное. На партийного номенклатурщика надели противоперегрузочный костюм, ЗШ и стали усаживать на курсантское место в самолёте. В заднюю кабину сел сам зам.командира полка. Я быстро подключил разъём радиошнура своего шлемофона к радиостанции своего самолёта. Никто не запросил разрешение у КП на запуск двигателя самолёта, но запуск зам.командира полка произвел и начал выруливать на взлётную. Вся эскадрилья просто замерла от неожиданности: каждый знал, что полёт с неподготовленным человеком уголовно наказуемое деяние, тянущее на 8 лет тюрьмы. Между тем самолёт замер перед взлётом на полосе. Раздалось взрывоподобное включение «форсажа» двигателя, самолёт начал разбег. У летчиков и курсантов лица просто вытянулись. При достижении скорости 240 км/час зам.комполка поднял носовое колесо, но я не очень то верил в происходящее. Как бы в подтверждение моих мыслей самолет опустил носовое колесо, был выключен форсаж и купол тормозного парашют вырвался из под киля. В конце взлётной полосы самолёт благополучно свернул на рулёжку. На центральной заправочной мы с нетерпеньем ждали участников этой авантюрной выходки.

Из самолёта сначала вылез замкомполка и, лишь потом, партийный работник. Вид у него был довольно бледный, но он быстро справился с ситуацией и, даже, пытался шутить. Из его рассказа мы узнали, что управлять самолётом не сложнее, чем автомобилем «Волга». На взлётной полосе его сначала попросили приподнять какую-то скобу и передвинуть её вперёд ( таким образом секретарь райкома КПСС включил «форсаж»), затем он почувствовал удар молотком сзади по голове ( глава коммунистов района не сгруппировался и не полностью подтянул парашютную систему к катапульте) и ударился головой о радиолокационный прицел. При выпуске тормозного парашюта он испытал ещё и солидную продольную перегрузку. Мы с юмором восприняли рассказ партийного функционера, хотя большинство из нас испытали именно такие же ощущения в своём первом полёте. Так закладывалось наше не формальное общение с представителями властей Михайловского района. На прощание лидер местных коммунистов после нашего угощения посетовал, что в нашем лётном рационе мало зелени и ранних овощей и заверил, что эту проблему решит. Да и дорога от лётного городка ему показалась слишком грязноватой, и он пообещал предоставить командованию полка целый вагон щебня.

Здесь я вынужден прервать повествование моего молодого попутчика, чтобы внести некоторую ясность в описываемые события. Непосвящённый читатель может не понять, откуда на Дону появились коммунистические деятели с семитскими фамилиями. Вынужден пояснить для читателей, которые изучали историю в советских ВУЗах по учебнику академика Исаака Израилевича Минца, которого российские правозащитники, по странному стечению обстоятельства, почему-то относят к идеологам сталинизма. Хорошо, что их западные коллеги этого персонажа прямо называют апологетом фашизма. В мире уже давно сорвана пелена романтизма и прогрессивного явления с советского большевизма, и события 1917 года в Российской империи давно не тайна Полишинеля. Фашизм зародился и пришёл к власти в России в 1917 году в виде сионизма, расизма и сегрегации, о чем свидетельствует оценка международного сообщества в виде решений Генеральной сессии ООН от 1970, 1972 и 1975 г.г., да постановления сессии ПАСЕ (2005 г.) и исполкома ОБСЕ ( 2009 г.), лишь закрепили эти международные документы, характеризующие фашизм, как преступное явление.

В начале 1930-х сионо-большевики направили на Дон, «учить» донских казаков сеять хлеб и «поднимать целину», так называемых «двадцатипятитысячников», жителей Питера, Москвы и Одессы. В основной массе своей это были Кляйверы, Шдяпентухи, Мозеры, Филькенштейны, Абрамовичи, Березовские, Гусинские, Мендельштамы, Бродские, Браверманны и прочие, активисты сионистских организаций, которые на волне оккупации большевиками Донской республики, пришли установить семитский террор на землю донских казаков. Мировое сообщество пришло в ужас от сионистского террора на донской земле: почти 65% местных жителей было уничтожено красными комиссарами с семитскими фамилиями. Не удивительно, что дети этих фашистских деятелей вначале 1970-х стояли во главе местных государственных органов и партийных организаций.

Мой юный собеседник этого, конечно, не знал, радовался жизни и строил планы на будущее. Не будем ему мешать. И качинец продолжил свой рассказ.

Ждать обещанного долго не пришлось: уже на следующий день к нам в городок пришла автомашина с зеленью и ранними овощами, присланная руководителем районной организации КПСС, к общему удовольствию лётчиков и курсантов. На этом сотрудничество полка и администрации Михайловского района не закончилось. Парадный расчет курсантов Качинского летного училища на праздничной демонстрации трудящихся 9-го Мая открыл торжественное шествие. А до этого на разъезд Гуров пришел вагон со щебнем. «Героическим» субботником курсанты ударили по бездорожью, уложив щебень до самой центральной заправочной аэродрома. До этого на аэродроме приходилось тщательно чистить обувь от грязи перед посадкой в самолёт, дабы оная грязь, при пилотаже, не сделала лица курсантов, как у шахтёров. Данное мероприятие для меня закончилось растяжением связок на руке, т.к. я носит щебень на носилках, заражая «своим комсомольским патриотическим порывом» других курсантов.

Но дорога и впрямь была нужна: весной донской чернозём являл свои капризы в полной красе.

Полётные дни чередовались один за другим, но стремительно надвигавшаяся весна диктовала свои условия. В бытность живя в Волгограде мы не испытывали проблем с досугом. И в увольнение нас отпускали регулярно и танцевальные вечера отдыха нам проводить со студентками волгоградских ВУЗов, никто не запрещал. Еще на первом курсе мы приобрели музыкальные инструменты и аппаратуру для вокально-инструментального ансамбля. Годы учебы в Волгограде пролетели не заметно, а разъезжаясь по полкам, мы были вынуждены поделить инструменты между четырьмя авиаэскадрильями. 2-ой эскадрилье досталось только электрогитара, усилитель и пара микрофонов. Надо было, как-то выходить из создавшегося положения.

Бывая по комсомольским делам в Михайловке, я попросил совета у второго секретаря райкома ВЛКСМ ( на двери его кабинета красовалась табличка с указанием его должности и фамилии – И.И. Шляпентух – как вы догадались, звали его Израиль Исаакович), как выйти из создавшегося положения. Он рекомендовал обратиться к третьему секретарю райкома КПСС, отвечавшему за культуру и досуг. Функционер исходил из того, что курсанту Качинского летного училища дама-секретарь райкома КПСС не откажет, тем более, что курсанты и летчики полка много сделали для города в плане военно-патриотического воспитания молодёжи. Так оно и произошло. Я нанёс визит вежливости секретарю райкома, моложавой дамочке с крашеными волосами и бесформенной фигурой, с запоминающейся фамилией Фелькенштейн. А она предоставила мне список ДК колхозов, имеющих интересующие меня музыкальные инструменты и аппаратуру. На прощание партийная функционерша дала мне письмо-распоряжение, предписывающее руководству колхозов оказывать мне всяческое содействие. Я же, в свою очередь, заверил комиссара в юбке, что курсанты организуют, концерты и вечера отдыха для тех колхозов, которые сдадут нам в аренду музыкальные инструменты. На том и порешили. И райкомовская дамочка, и я свои обещания сдержали.

Я за неделю собрал все музыкальные инструменты и поставил вопрос перед командованием полка об улучшении организации досуга курсантов. Зам. командира полка разрешил репетиции ансамбля во внеурочное время без ущерба учебному процессу. Жизнь в полевых условиях аэродрома приобрела новые краски.

Ещё во время празднования Дня Победы второй секретарь райкома ВЛКСМ, суетливый Израиль Исаакович, познакомил меня с самой богатой комсомольской организацией города – молодежной организацией райпо. Её секретарь, Ирочка Селезнёва, сразу же приглянулась мне. Оставалось дело за малым: организовать вечер встречи курсантов 2-ой эскадрильи с девичьей половиной матёрых кооператоров. Ирочка Селезнёва, проявив недюжинные организаторские способности, уговорила не только своё руководство, но и замполита нашей эскадрильи провести этот вечер, предложив ему возглавить проведение этого мероприятием. Я к организации этого мероприятия присоединился на заключительном этапе, договорившись с райкомом КПСС о бесплатной аренде на вечер кафе в ДК «Цементник».

Пикантность ситуации заключалось в том, что я обещал привести 50 курсантов, на что и настроились девушки райпо, но командир эскадрильи запретил осуществить два рейса подряд, для перевозки всех курсантов, определив, что и 22-х хватит для несерьёзного мероприятия. В данной ситуации мне ничего не оставалось, как прятаться за спину замполита, обвинив его во все смертных грехах. Но вечер задался сразу. Веселье и непринужденное общение на фоне танцев быстро сформировало атмосферу праздника, желаний завести долгосрочные отношения.

Первым не выдержал напора женских чар замполит, человек женатый, он просто перепил и был срочно перемещён на кожаный диван, где и прокоротал всё мероприятие. У меня было положение не завидное: я не строил планов знакомств с дамами из торговли, но и демонстрировать своё отношение к Ирочке Селезнёвой не хотелось. Её же, напротив, моё безучастие к ней просто раздражало. Она то и дело вызывала меня в коридор на объяснения. Спас меня от женского гнева звонок из части. Зам.комполка захотел продолжить мероприятие на аэродроме и требовал от замполита свернуть веселье и везти девушек в гости на аэродром, где и продолжить танцы. Я передал собравшимся предложение командование полка о продолжении вечеринки на природе. Изрядно выпившие к тому времени девицы с восторгом приняли предложение и, не дожидаясь особого приглашения, устремились к автобусу. Осталось только дать команду о сборе музыкальных инструментов и аппаратуры.

В городке нас уже ждали лётчики полка, командование и курсанты-неудачники, не попавшие на пиршество Бахуса. Вечер прошёл с размахом. Ирочка Селезнёва демонстрировала полное безразличие ко мне, танцевала и флиртовала со всеми. Но мне было не до того. Периодически что-то ломалось в аппаратуре, что я взял у колхозов в аренду, а надежды на то, что её починят связисты, не было. Вечер никто не хотел закрывать, но шел уже первый час ночи.

В связи с тем, что замполит был мертвецки пьян, развозить гостей поручили мне и дежурному по части. В первый рейс он ещё поехал, а от второго воздержался. В последнем рейсе со мной ехала и Ирочка Селезнёва, порываясь, время от времени, что-то мне сказать. Но в полутьме салона автобуса я пытался не встречаться взглядом с Ириной, а сидели мы в разных концах автобуса, так что поговорить нам не удалось.

Периодически на аэродром ко мне приезжали родители. Мать с ужасом смотрела, как многотонные махины плюхались на взлётную полосу. Полеты на моих родителей произвели неизгладимые впечатление. Хотя и опасение за мою жизнь их не покидало. Отец пересказывал мне о желании деда приехать и увидеть, как его внук летает. Но здоровье не позволяло участвовать ему в столь обременительном путешествии. Хотя и на расстоянии от места действия дед выражал свою гордость за нашу фамилию в лице моего отца.

Между тем Ирочка совсем перестала приезжать ко мне на аэродром. В свои прошлые визиты она решительно ставила передо мной вопрос: или мы подаём заявление в ЗАГС или она просто перестаёт со мной встречаться. Я был не готов к такому крутому повороту в своей жизни. С одной стороны я не очень то был уверен в своих чувствах, с другой – меня настораживала её торопливость в решении столь серьёзного вопроса. Да и слишком много условий норовила поставить мне ещё до свадьбы: и с моей матерью она жить не хотела до окончания мною училища и перспектива жизни в далёком гарнизоне её не устраивала, а удачное распределение я организовать не мог. Зная финансовые возможности моих родителей, я решил не торопиться со свадьбой. В душе я понимал поспешность поступков Ирочки: и институт она уже закончила, и общественный статус у неё был приличный - надо было срочно выходить замуж. Правда, что тогда останавливало её ещё в Москве от подобного шага все 5 лет учёбы? Ситуация заходила в тупик, а я не торопился её «разрулить».

Раз в неделю курсантов и лётчиков возили в Михайловку мыться в бане. Не чего это мероприятие нам не давало, если бы рядом с баней не торговали пивом. В нашей эскадрильи были странные заведены порядки по этому поводу. Если курсант выпьет стакан вина, его просто исключат из училища, если курсант выпьет несколько кружек пива и будет пьян, то лётчики скажут, что ему в жару пить пиво просто нельзя. На этом инцидент будет исчерпан.

В один из таких «помывочных» дней ко мне подошла девушка и представилась Наташей Артамоновой. Она была родом из Филоново, а в Михайловке училась в техникуме. Я с трудом вспомнил, что как-то танцевал с ней на танцах, в один из приездов на каникулы домой. Мы разговорились. Она пригласила меня на чай в гости. Времени у меня было достаточно, да и снимала комнату Наташа поблизости от бани. Хозяйка дома предусмотрительно оставила нас вдвоём. Вдоволь наговорившись, мы решили встретиться в Филоново на танцах, куда я обещал приехать в ближайшие выходные. И закружился наш совсем не романтический роман.

Ещё в первые месяцы полётов я приспособился после отлёта лётчиков эскадрильи в Лебяжье в пятницу ездить в Филоново на танцы. Пассажирский поезд останавливался на разъезде Гуров где-то около 18 часов, а через полтора часа я уже был в Филоново. В полк я успевал возвратиться к 5 часам утра. В субботу и воскресенье все повторялось согласно маршрута и расписания. В один из таких визитов я узнал, что Наташа встречается с моим знакомым Юрием Пименовым. При случае я спросил, что она по этому поводу думает. Наташа попыталась, превратила всё в шутку, сославшись на то, что это было давно, когда он ещё не была со мной знакома. Я знал, что Юрий был простым рабочим, а в планах Наташи перспектива выйти замуж за военного лётчика сыграла свою роль. Правда, дурная слава, что шла по пятам за Наташей в Филоново заставила меня свернуть все наши отношения.

В один из таких приездов на танцы я встретил свою бывшую первую любовь Галочку Коновалову. Она к тому времени уже заканчивала пединститут в Волгограде. После нашей встречи еще на первом курсе Качинского лётного училища, мы не виделись. Осведомившись о её учебе и планах на будущее, я предложил возобновить наш роман. Отказа не последовало. Наверное, самые чистые и светлые представления о любви у меня связаны именно с её именем. Однако, именно Галочка до сих пор обвиняет меня в том, что большинство из написанных мною более чем 200 стихов, посвящено не ей, а Танечке Фёдоровой.

Так сложились обстоятельства, но на службу в советскую армию меня провожала именно Танечка Фёдорова. И пока я служил в Туркестанском военном округе, переписку со мной вела тоже Танечка. Да и после моего поступления в Качинское лётное училище она поддерживала со мной дружеские отношения, благо ей это не составляло труда делать: в то время она уже училась в Волгоградском пединституте. Во время зимних каникул я ехал к родителям в Филоново в одном вагоне с Танечкой. На вокзале её встречали родители, которые уговорили меня переночевать у них в связи с непогодой. Не подозревая подвоха, я согласился: и впрямь не хотелось в непогоду через весь город брести домой. А в гостеприимном доме было тепло, накрыт стол, обстановка почти родственно-семейная. После выпитой второй бутылки креплёного вина глава семейства Фёдоровых завёл разговор о нашем с Танечкой будущем. Я сразу же протрезвел и сообразил, куда он клонит. Сославшись на то, что я учусь только на 1-ом курсе училища, а Танечка на 2-ом пединститута, и значит, нам ещё рано думать о свадьбе, перевёл разговор на другую тему. Но выпитая доза алкоголя уже сморила будущего тестя, и мне пришлось уложить его на диван. Пришло время выяснять отношения с Танечкой. На мой недвусмысленный вопрос, откуда возникла информация о предложении руки и сердца с моей стороны, Танечка попыталась всё перевести в шутку. Я же немедленно ретировался. С тех пор мы не виделись.

Лето было в самом начале, а интенсивность полётов просто валила всех с ног от усталости, но молодость брала своё. В один из моих приездов в райком ВЛКСМ второй секретарь с местечковой услужливостью предложил мне познакомиться со студенческим отрядом из Сибири, работавшем на консервном заводе. Я еще раздумывал, как комсомольский функционер просто силой затолкал меня в свой «уазик» и повез на консервный завод.

Стройотряд размещался в спортивном зале завода. Войдя со света в полутёмное помещение спортзала, я еще на входе попал в галерею женского белья, развешанного прямо в помещении, где отдыхали после ночной смены студентки ВУЗа. Я совершенно не ожидал, что стройотряд составлен только из девушек разных факультетов этого ВУЗа. С трудом, справившись с нахлынувшим на меня хохотом, я с комсомольским номенклатурщиком пошёл знакомиться с командиром и комиссаром отряда. Руководители отряда, как бы это мягче сказать, выглядели как истинные сибирячки. Правда, комсомольскому функционеру, предки которого всю жизнь провели в глухом селе, они показались менее женственными, чем уроженки Волгоградской области, как он заверил: кержачки, да и только. Что он вложил в это понятие, я как-то не уловил. Наш визит вежливости увенчался полным успехом: девушки с восторгом восприняли наше предложение провести вечер отдыха в кругу лётчиков. Мы с удовольствием раскланялись на прощанье. Как всегда Иван Иванович вывез меня из Михайловки до телевышки, где я обычно и ловил «попутку» до аэродрома. К моему удивлению из автомашины, что я тормозил, как «попутку», вышли командир и комиссар женского стройотряда. От удивления я чуть не потерял дар речи. Я видел «простых девушек», но не да такой же степени! На мой немой вопрос девушки заверили меня, что нет смысла ждать конца недели, и они решили провести переговоры с командованием полка уже сегодня.

Я знал, что зам.комполка не любит сюрпризов, но делать было не чего, тем более что девушки уже пригласили меня в свой автомобиль. Одно я понял сразу: на аэродром, где шли полёты, ехать нельзя. Мысли, словно пчелы, роились в моей голове. И я решил пустить события на самотёк. Доехав до траверса аэродрома, я предложил авто отпустить, а самим пешком идти в лагерь. Девушки не поняли моей уловки и согласились. Я то понимал, что нас с КДП увидят ещё на шоссе, у наблюдающего для этого есть дальномер. Но за, то время, пока мы будем идти, страсти улягутся, при женщинах выволочку мне устраивать не станут. А при подходе к полосе я отправил девушек в лагерь, сославшись на то, что гражданских лиц на аэродром просто никто не пустит. Стройотрядовцы беспрекословно выполняли мои указания. Освободившись от лишней обузы я направился на КДП докладывать зам.комполка об итогах поездки в райком.

Ситуация была комичной: я понимал, что все уже видели девушек со мной, но никто не подавал вида и не о чем меня не спрашивал. Все ждали, что скажу я сам по этому поводу. Я сначала доложил о результатах поездки и переговоров в райкоме, потом свалил всё на секретаря райкома, мол, это он подсунул нам женский стройотряд, с которым надо проводить шефскую работу. Выслушав меня зам.комполка на полном серьёзе сказал мне, что поручения райкома надо выполнять, а не шуточки шутить. После полётов предложил привести к нему командира и комиссара отряда, предварительно угостив их в нашей столовой. В общем, рекомендовал мне быть как можно более гостеприимным хозяином, радушно встретить гостей. Козырнув, я поспешил выполнять распоряжение.
Не знаю, о чём договорились стройотрядовцы с командованием полка, но уже вечером я получил указание подготовить к концу недели вечер отдыха со студентками стройотряда. Возбуждённые столь приятной новостью курсанты обеих эскадрилий просто досаждали меня своими расспросами о красавицах стройотряда. Я и не пытался разубедить наивных фантазёров. Вечер удался на славу. Долгое время обделённые женским вниманием курсанты училища на аэродроме, в степи каждую женщину считали богиней. А это больше всего нравилось студенткам. Им всем уделили внимание, и они это оценили, правда, своеобразно. Хорошо, что командование полка и все лётчики в самом начале вечера были вынуждены улететь в Лебяжье, в противном случае события, развернувшиеся после вечера не оставили бы в памяти курсантов столь неизгладимого впечатления. Девицы «резвились» в нашем лагере два дня по полной программе. Только в конце воскресенья удалось выпроводить последних жриц любви на воинском автобусе в Михайловку. Именно в эти дни большинство курсантов стали мужчинами. Без иронии нельзя было воспринимать их счастливые лица. Правда, дальнейшие события развивались не менее стремительно.

В понедельник вернулись лётчики полка. В конце дня меня вызвали на партийное бюро нашей эскадрильи. Еще не понимая до конца столь серьезного повода к вызову на ковёр, я смутно догадывался, кто нас мог так гнусно «сдать». Кроме двух эскадрилий курсантов, лётчиков на аэродроме были женщины-повара, официантки, женщины-военнослужащие: связисты, планшетисты, врачи и медсёстры. Раньше именно они и пользовались вниманием и расположением мужчин. А тут какие-то студентки появились. Ату их! А заодно и некоторых распоясавшихся мужчин приструнить. Пусть знают своё место. В общем, шекспировские страсти, да и только!

Для меня и дежурных по части все эти перипетии закончились строгими взысканиями. Но на этом жизнь не заканчивалась, учеба продолжалась, а выбросы адреналина толкало большинство курсантов на дальнейшие «подвиги». Время такое было и для службы и для развлечений, да и возраст подходящий.

Мой собеседник неожиданно прервал свой рассказ. Я обратил внимание на то, что мой юный друг озабоченно поглядывает в окно вагона. Сославшись на то, что он уже приехал, стал в спешке собирать свои вещи. Я молча наблюдал, как курсант-качинец готовится к встрече с малой родиной. Спешно попрощавшись со мной он стал пробираться к выходу. Любопытства ради я подошёл к окну вагона. Поезд подошёл к станции. На безлюдной платформе, осматривая сразу все вагоны, стояли мужчина и женщина, чуть в стороне от них симпатичная девушка. Мой попутчик направился в их сторону. Поезд тронулся с места. Мимо меня проплывали станционные строения, бабушки, торгующие на платформе семечками, бродячие собаки с любопытством рассматривающие проходящий поезд. Боковым зрением я успел разглядеть название станции «Филоново». За окном мелькали неказистые домишки степного городка, затем состав преодолел речушку громыхая по железнодорожному мосту, бог знает какого века постройки, вдалеке величественно проплыли купола православного храма, и деревья лесопосадки закрыли обзор местности. Я вернулся в купе. Странные чувства и мысли одолевали меня от исповеди моего попутчика. Зачем он мне всё это рассказал? Что еще не успел договорить? Или исповедью облегчил свою душу, пряча недосказанное?
Мерно постукивали колёс состава поезда. Моя поездка ещё продолжалась, а перед глазами стояло лицо моего попутчика. Хотелось верить, что в жизни ему ещё повезет, любовь и счастье любит молодых и сильных духом.

Вячеслав Блазнин

 

Статистика


Rambler's Top100
Подписаться